Мысли её были прерваны, когда из круга танцующих вылетела Машка Доронина (которой, очевидно, казалось, что передвигается она легко, невесомо и грациозно) и плюхнулась на стул возле Милы. Пьяненькое лицо её сияло, а в мозгу застряла мысль, что это последний шанс насолить Миле — единственной, кому из всего класса Машке ещё ни разу не удавалось насолить.

— Чё стенку подпираешь, Люська? — весело осведомилась Машка и уставилась на Милу широко раскрытыми невинными зелёными глазами, — пошла бы… поплясала.

Мила спокойно улыбнулась. Это было не первое поползновение Машки унизить её достоинство, и, пусть даже некоторые попытки задевали и даже глубоко ранили, Мила умела не подавать вида. Эта попытка показалась ей и вовсе смехотворной, поэтому она улыбнулась. Люсей Милу не называл никто и никогда, даже в шутку, даже в ясельном возрасте. Она всегда была Милой, и не увидеть этого мог только слепой. Да и слепой это понял бы, поговорив с девушкой хоть немного.

— Hе хочу, — ответила она тихо. Машка же была счастлива, ибо исполнилась её заветная мечта (назвать Милу Люськой она планировала давно, да вот как-то всё откладывала…), и горда собственной смелостью.

— Чё ты на балерину-то нашу уставилась, с подружкой её черномазой. Прям глаз не сводишь с них.

— Красиво танцуют, — ответила Мила сдержанно.

— Да ну… так и я могу, — протянула Доронина, скорчив гримаску. Мила улыбнулась и отвела глаза. Однако Машка успела заметить, и это ей не понравилось.

— Hу скажи, что она такого делает, чего она вообще стоит? Ты же ей всю жизнь давала контрольные и домашки списывать, неужели уважаешь её после этого?

Миле стало уже по-настоящему весело. "Я и тебе давала их списывать," — хотела сказать она, но не сказала. Вместо этого она заметила: