- Простите, Ася, но это существенно... Папа ваш где?

Ася на секунду замерла с нависшей над сумочкой рукой.

- А пес его знает, - спокойно ответила она затем. - Папа у нас не уродился. Это Антонов любимый галстук. На выпускном вечере он был в нем.

Галстук как галстук.

Зачем я продолжаю этот шутовской допрос? Зачем мучаю ее? Почему сразу не скажу, что это все для меня слишком серьезно? Что ей обращаться сейчас ко мне - все равно, что поручать планирование десантной операции ковровому клоуну? Что я - просто балаболка?

- Это - его последняя фотография.

Очень неплох. Глаза - от мамы, несомненно. Вон громадные какие. Взгляд открытый, чистый... щедрый. Представляю, как она этими вот глазищами, этим вот чистым щедрым взглядом снизу вверх смотрела на того, кто этого Антона ей делал. Какого Бога она в нем видела. Я все тебе отдам, мой князь. И ведь без обмана, без лицемерия, наверняка только им и дышала. А у князя пропускная способность на порядок ниже, чем требуется, чтобы столько переварить, он девяти десятых даримого просто не замечал; чтобы столько взять, нужно жить качественно иной жизнью, более высокой, более интенсивной, - а тот только чувствовал смутно, что происходит нечто характеризующее его не лучшим образом, для него даже унизительное... В дребезжащий моторчик от серийного мопеда залили ракетное топливо. Но мопед не стал ракетой - просто не завелся. Да, обидно было бы моторчику, имей он хоть толику чувствительности: ведь не пустой, что-то булькает в трубках, и явно не вода, явно что-то чрезвычайно калорийное - а ехать не получается... Впрочем, чуток поразмыслив, моторчик понял бы, что ему еще повезло - да, не завелся, но ведь и не взорвался! А ведь на волосок был. Немедленно слейте этот ужас! Пока не сольете - даже и не пробуйте меня завести! Представляю, как парень в конце концов начал ее бояться...