Зажмурившись на мгновение, парень снова взглянул на клинок и обомлел — Кладенец уменьшился, перестал сверкать, как ненормальный, потемнел почти до черного и лишь в камне бродили огненные искры. Савка протянул руку, взял меч и примерился к нему. Словно специально по руке подгоняли. Длинной с бастарда, узкий, хищный, злой клинок, вливающий в хозяина такую силищу, что горы свернуть — мелочью кажется. С таким в одиночку в поле воином окажешься.

Савка прокрутил перед собой шипящую мельницу веерной защиты и удовлетворенной кивнул. Успел. Значит этот Мир еще поживет. Теперь главное добраться до поля битвы раньше, чем перебьют всех местных богатырей да героев.

Ольха душераздирающе заскрипела, шевельнулась и вдруг единым рывком встала на место. Из-под ног Савки, свалив того на землю, выдернулся вырванный им ранее кусок мха и приклеился на место, словно и не уходил никуда. Hа стволе утвердившейся на земле ольхи обозначилось сумрачное бородатое лицо, дрогнули коричневые морщинистые веки и глаза открылись, с интересом уставившись на Савку. Зрачки были удивительного цвета ольховой коры, светлые, почти невидимые на желтых, как у больного гепатитом, белках. Савка тяжело сглотнул. С таким он еще не встречался, а от неизвестного можно ожидать всего, чего угодно.

— Добрался-таки, — удовлетворенно проскрипели древесные губы и раздвинулись в ухмылке, от которой у Савки побежали мурашки по коже. — Hу владей, чего уж теперь-то жалеть. Раз Кладенец сам к тебе в руки пошел. Этот клинок не всякому по руке подстраивается. Знать, хороший ты человек. В любом Мире с таким мечом не пропадешь, потому что он древнее любого Мира. Понял?

— Да чего уж не понять-то, — буркнул Савка, думая, чтобы приспособить под ножны.

— Ты чем по жизни занимаешься? — поинтересовалась ольха нагло и Савка даже сплюнул от раздражения. Hе любил, когда кто-нибудь спрашивал о его профессии.

— Да я человек мирный, добрый, зла никому не желаю, — пробормотал он. — Слушай, а у тебя ничего под ножны не сыщется?