Веки Ларчкрофта поднялись, он улыбнулся.

- Что вы увидели?

- Я начал видеть вас.

- Очень хорошо. Надетое на мне - брюки, пиджак, рубашка, перчатки, туфли, носки, - все в точности бархатистого тускло-зеленого оттенка обоев. В этой комнате акустика света, если так ее можно назвать, - голое пространство, серость пола, высота потолка, наша масса и, разумеется, свет люстры, мягкий, как жидкий огонь - складывается так, чтобы на фоне зеленого была видна лишь голова. Но когда Хоутс наверху играет на виолончели, расположенной строго над люстрой, вибрация инструмента передается через потолок и подхватывается хрустальными подвесками, которые чуть заметно покачиваются, изменяя консистенцию светового поля и разрушая иллюзию.

- И вы сидите в кресле, обитом тем же зеленым? - возбужденно спросил Огест.

- Совершенно верно.

- Гениально, - рассмеялся молодой человек.

Ларчкрофт какое-то время смеялся без удержу, и Огесту это зрелище казалось одновременно чудесным и ужасающим.

- А вы неглупы. - Голова одобрительно кивнула. - Готов побиться об заклад: теперь вы придумаете правильный вопрос.

Поначалу Огест был уверен, что не разочарует хозяина. Вопрос вертелся у него на языке, но через мгновение мысль ускользнула.

Ларчкрофт закатил глаза. Дернувшись вперед, голова наклонилась к Огесту. Рот открылся, и когда зазвучали слова, репортер ощутил теплое, отдающее чесноком дыхание хозяина.

- Создание Ночи, - прозвучали шепотом слова гения, за ним последовало подмигивание.

Голова снова отодвинулась.

- Не могли бы вы рассказать о Создании Ночи? - спросил Огест, занося над бумагой карандаш и поправляя на колене блокнот.

Ларчкрофт вздохнул:

- Наверное, да, хотя это очень личная история, и сейчас я расскажу ее в первый и последний раз. Но сначала надо ввести вас в курс дела.