Само собой разумеется, китайский рисунок приобрел для него еще большее значение, так что он все чаще и пристальнее стал всматриваться в это «окошко в Китай». Миллиган измучил меня рассказами об этом рисунке, он посвятил меня в такие его нюансы, о которых, наверное, не подозревал и сам художник; плывущий в лодке человек стал для него фигурой знаковой, чем-то вроде священного символа, в котором сфокусировались самые страстные — и тщетные! — его желания. Однако рано или поздно в его рассказе наступал момент, когда я внимал ему с каким-то противоестественным, меня самого пугающим интересом.

И было отчего, ведь он утверждал, что картинка менялась — сидящий в лодке человек двигался! Заметив однажды это едва уловимое глазом движение, он впоследствии с первого взгляда определял происшедшие в рисунке перемены. «Движение!» — завороженно шептал он, и я с невольной тревогой отмечал странный блеск в его глазах и сильную дрожь, то и дело пробегавшую по крепкому телу.

Впечатляла прежде всего та неподдельная искренность, которая сквозила в рассказе Миллигана, — в его голосе звучало такое трепетное волнение, что сомневаться в подлинности переживаний этого человека было просто невозможно. Если раньше был виден лишь затылок китайца, то однажды ночью он как будто слегка повернул голову и теперь, казалось, через плечо заглядывал в комнату. И хотя самого движения Миллиган не видел ни разу, рисунок стал меняться день ото дня: голову китаец больше не поворачивал, его лицо теперь было видно только в профиль, а вот в положении лодки, весел и рук глаз внимательного наблюдателя отмечал те или иные изменения.

Иногда по нескольку раз на дню. Фигура китайца явно росла; его лодка подплывала все ближе…

— Я с ужасом осознавал, — шептал человек, который был Миллиганом, — что он плывет за мной. Холодный пот выступал у меня на лбу при виде того, как расстояние меж нами мало-помалу сокращалось. По мере приближения китайца меня охватывал все больший страх — страх и… и какой-то необъяснимый восторг…