Китаец поманил его и, плавно кивая головой, начал медленно отступать к лодке. Миллиган повиновался — следуя за ним как сомнамбула, он прошлепал несколько шагов по воде и забрался в лодку. Китаец взял весла и стал неторопливо выгребать в глубь рисунка — привычный мир все дальше удалялся от Миллигана, который только сейчас начал осознавать, что плывет наконец в страну своей великой мечты…

На протяжении всего обратного пути на пароходе этот самый поразительный из всех, что мне когда-либо доводилось слышать, рассказов преследовал меня, словно призрак. Перед моими глазами то и дело возникал Миллиган и тот огромный фешенебельный дом, в котором он рассказывал мне свою удивительную историю. Дом принадлежал ему и был построен на его средства, нажитые благодаря расчетливому уму этого делового человека. С того момента, как он сел в лодку, его память не сохранила ничего. Обрел он себя, лишь уже разбогатев и обжившись в Китае, однако в жизни его по-прежнему недоставало нескольких лет, да и личность свою ему, на мой взгляд, так и не удалось до конца восстановить — в ней как будто зияла какая-то зловещая прореха, сквозь которую сквозил потусторонний холодок…

Время от времени поглядывая на записанный в блокноте адрес миссис Босток, я молил Бога о том, чтобы она была жива и, несмотря на добрый десяток промозглых лондонских зим, сохраняла ясный ум и твердую память. С Миллиганом мы договорились, что я сразу отошлю ему каблограмму, даже условились о ее содержании — по его категорическому, так и оставшемуся непонятным мне настоянию моя депеша должна была представлять один из двух вариантов: «В лодке двое» или «В лодке один»…

Судьба мне благоволила — по наведенным мной справкам, миссис Босток была жива и жильцов в настоящее время не держала.