- Значит, в романе у вас скафандры сверхпрочные?

- Сверх! - весело ответила я.

Мне хотелось разговорить старика. Я сказала ему, что, по моему мнению, научная достоверность не всегда обязательна для фантастики. Отправил же Жюль Берн своего героя в путешествие на... комете.

- Может быть, и так, - задумчиво отозвался Ревзин. - Мне почему-то казалось, что фантастика прежде всего литература научного предвидения.

- А как быть с "Аэлитой"? - спросила я. - Блестящая вещь, но где там предвидение будущего? Или Уэллс... Нет, писателя интересуют в первую очередь люди. Будущие люди, а не будущие машины.

Ревзин достал портсигар, повертел его в руках и снова спрятал в карман.

- Все-таки вы ошибаетесь, - сказал он. - По-вашему, человек - это художественная литература, а машины - наука, техника. Разделение немного искусственное. Лев Толстой, Куприн и многие другие писали о животных - это литература? А современные машины куда умнее животных, я бы даже сказал, человечнее, живее... И самое главное - они созданы человеком. Они второе "я" человека. Вот вы написали в романе "сверхпрочные скафандры", и вам кажется, что этим все сказано. А для меня они так же прекрасны, как статуи Микеланджело, картины Репина, музыка Бетховена... До сих пор помню тот день, когда впервые взял в руки скафандр. Это была старая рейдовая маска японского образца. В ней можно было опуститься на семьдесять метров, часто отказывали клапаны... Но верите ли, я дрожал над ней. Я пять раз в день разбирал ее нехитрый механизм-и чистил, чистил, чистил... Маска барахло, дрянь, но я и по сей день благодарен ей за то, что она открыла мне путь в море. А потом были десятки разных аппаратов, и каждый имел свой характер, иногда строптивый, иногда покладистый, часто - коварный. И за этим угадывались мысли их конструкторов, поиски, удачи и неудачи тех, кто создавал скафандры.