Смолина объяснила, как был спасен экипаж “Смелого”, и умолкла. Шорин попросил разрешения закурить — ему ответили нетерпеливым кивком. Он не спеша размял папиросу, чиркнул спичкой, затянулся. Сказал, глядя в серые взволнованные и невероятно спокойные глаза:

— Я верю каждому вашему слову.

Лариса долго не решалась идти к президенту академии: боялась, что Шорин обижен заметкой в “Вопросах космологии”. И, когда все-таки пришла и услышала сказанное с ледяной корректностью: “Садитесь, пожалуйста. Я вас слушаю”, подумала, что опасения оказались справедливыми.

Она очень волновалась и поэтому даже не разглядела кабинет. Заметила только, пока шла от двери к столу; что все здесь как-то на месте: высокие шкафы, простые, удобные кресла, скромные люстры с трубками дневного света и старомодная настольная лампа.

За столом сидел человек, портреты которого она сотни раз видела — в газетах, журналах, книгах. Он был старше, чем на портретах. И еще — у него оказался твердый, прямой взгляд. Она с трудом заставляла себя смотреть ему в глаза.

Он слушал ее внимательно, не перебивая, не задавая вопросов. Теребил рыжеватую бородку и изредка хмурился. Она ясно видела это и была убеждена, что Шорин ей не верит. Но он терпеливо ждал, пока она рассматривала лунный камень, и Лариса почувствовала, что в этом большом, многое повидавшем человеке есть что-то хорошее. Он еще ничего не сказал, но она вдруг поняла, что в ее жизнь — пусть на один только час — вошел человек, который будет теперь для нее масштабом, мерилом. Эта мысль смутила ее, и она скомкала конец рассказа.