До следующих своих развилок, где все вновь повторяется – и вот уже не два, а четыре-восемь-шестнадцать-тридцать два – и все существуют в разных вероятных мирах, все продолжают идти своими дорогами, оставаясь, по сути, одним и тем же человеком и вместе с тем – разными людьми. Один поступок рождает как минимум два мира, а может родить и три – поступать-то можно и так, и этак, и еще как-нибудь; следующий – еще два или три, или четыре – и несется сквозь время неслышная лавина дробящихся и множащихся миров, а ведь это только миры одного человека. А если двух? Тысячи? Пяти миллиардов? Вселенная, оказывается, пронизана такими мирами, они – суть ее, основа, надежда и отчаянье...

Понимание чуть не раздавило его. Он стоял в ночной темноте, вцепившись в подоконник, а вокруг множились, пузырились, бесшумно мелькали невидимые и неосязаемые вероятные миры...

Неосязаемые? Неужели нельзя проникнуть в них, в те пятые, двадцатые или стотысячные и отыскать своих двойников? Неужели нельзя?

И он проник... Он думал, что сойдет с ума, он задыхался и терял сознание, но – проник. И в пятый. И в десятый. И отыскал.

– Зачем ты их искал? – тихо спросил я, с грустью вглядываясь в его узкое лицо с запавшими невеселыми глазами. – Счастливых хотел найти?

Поднялся ветерок, зашумели деревья, словно там, над нами, находилось не небо, а далекое море.

Он был в тех мирах. Он видел себя. Меня. Нас. Тех, кем я, он мог стать, свернув не вправо, а, влево, а потом влево, а не вправо.

Он видел спившегося человека, считавшего себя поэтом, бормочущего свои рифмованные строки в пивных барах. Он говорил с доктором наук, его женой Таней и пятнадцатилетней дочерью. Он хотел, но не смог встретиться с холостяком-археологом, уехавшим на раскопки в Болгарию. Он до утра просидел с инструктором райкома партии. Беседовал с редактором заводской многотиражки. С директором школы. Безногим чертежником. Он стоял у двух могил – на сельском кладбище и на городском.