Спустившись в шахту, я излазил штреки и забои и вдруг обнаружил, что подъемная клеть не работает. Пришлось подниматься по резервному шахтному стволу с глубины в несколько сот метров.

Скрипучие шаткие деревянные лестницы тянулись вверх бесконечным зигзагом. Пот заливал глаза. Надсадно дыша, я тяжело полз по хлипким ослизлым прогнившим перекладинам, которые гнулись и казалось, вот-вот обломятся. Я старался не смотреть вниз, чтобы не видеть пустоту под ногами.

Не знаю, сколько это длилось, мне показалось - вечность. Помню только, уже поздним вечером я с трудом выбрался из дыры на вершине сопки. Далеко внизу, на дне распадка горели огни поселка. С высоты птичьего полета пятиэтажные дома мнились не больше спичечных коробков. Я поозирался и сел в снег - не держали ноги. Несколько дней я еле ходил, болело тело, руки и ноги едва двигались. То был первый опыт подъема своим ходом с большой глубины.

Спустя время я продолжил работу над старым замыслом о подземной Москве. Материал приходилось собирать по крупицам. Иногда удавалось повстречаться с пенсионером, который раньше работал под землей. Запуганные режимом секретности и подписками о неразглашении, замордованные, на всю жизнь ушибленные социализмом и советской властью, старики смертельно боялись и помалкивали.

Боже, как они боялись! Страх неотступно держался в глазах: старики слишком хорошо знали, что сталось с теми, кто открывал рот. Мне с большим трудом удавалось раскрутить их на разговор. Пригодился врачебный опыт, приобретенный в армии: как-никак я был профессионалом.

За годы врачебной практики я так научился строить беседу, что в диалоге, в игре "вопрос-ответ" речь шла как бы на посторонние темы, но пациент, сам того не замечая, раскрывался разными своими сторонами и свойствами. Постепенно отдельные приемы сложились в определенную систему сбора информации, которую впоследствии я применил для сбора материала о подземельях.