Ветер с севера, с гор. Это плохо…

В этом климате нет времен года, нет сезонных вешек. Но иногда с севера приходит ветер, и через несколько часов все затягивает туманом. Дома и одежда пропитываются сыростью, а в воздухе но–сится запах плесени. Уже через пару дней такая погода начинает действовать на нервы, а через неделю обнаруживаешь, что ты пьян и бросаешься на стены. Кажется, что за эту неделю сырость прони–кает в мозг и оседает там, но никакими дозами алкоголя ее не вы–травить. А наркотики я никогда не воспринимал как выход. Да и не достать их в этом городе.

Здесь пьют. Этим все сказано. Просто до хрена всего сказано. В городе Самерсене с народонаселением в семь с половиной ты–сяч человек пьют все: хлеборобы, рыбаки, придурковатый вика–рий. Викарий – даже больше остальных. Наверное, потому что умнее… Здесь пустая жизнь. Пустая и мало чем отличающаяся от скотской. Единственное, что держит меня в этом забытом Богом болоте, – одиночество и относительная недоступность для тех людей, с которыми я провел большую часть жизни. Вернее, для всего одного человека. Женщины, которую я боюсь больше са–мой смерти, женщины, которая стала для меня олицетворением худшего.

А одиночество… Что ж, я не самый общительный человек и не люблю, когда лезут в мою жизнь. А здесь все: и рыбаки, и хлеборо–бы, и викарий – одиноки, в какие бы группы и группировки не сво–дило их ежевечернее пьянство: глубокое, в ноль, до потери миро–восприятия. Здесь пьют, чтобы еще глубже уйти в себя. Чтобы отго–родиться рвотными судорогами и жесточайшим похмельем от унылой жизни двуногого скота. Уйти в искусственную пустоту от пу–стоты абсолютной. А наркотики – всегда попытка выйти за грань, только какие здесь к черту грани…