— Отлично. Я так и думал, что все эти рассуждения о том, что бъйорнны не любят оставаться одни — выдумки мадам Чонг.

Он вышел в коридор, потом в двери снова показалась его голова.

— Так вы не забудете проверить Примроуза?

— Не забуду, друг Гектор, — заверил я.

— Прекрасно. Ну, я ушел.

И он ушел. Я заставил себя сосредоточиться не на своем одиночестве, а на картинах, и постепенно чувство беззащитной обнаженности отступило перед полным погружением в работу.

Возраст большинства двухмерных картин был от шестисот лет до тысячи, хотя одна из них (причем не самая лучшая), вероятно, могла быть написана около трех тысячелетий тому назад. Большинство голограмм, особенно стасисные композиции — застывшие электростатические модели — оказались не старше ста лет, хотя опять же — попалась одна, созданная почти пять тысяч лет назад, в дни, когда человеческая раса впервые устремилась в галактику.

Все работы, кроме двух, были, безусловно, творениями человеческих рук, и я подозревал, что одна из этих двух — тоже. Всего двое художников оказались действительно крупными: Яблонски, живший тысячу лет назад на Кабалке V, и Примроуз, добившийся определенной популярности на Бариосе IV, но забытый со временем; все работы относились к легко узнаваемым и четко определенным школам скопления Альбион.

Я осмотрел Примроуза, незначительное полотно давно вышедшего из моды художника, определил, что оно написано на Бариосе IV и подпись на нем подлинная, потом занялся остальной коллекцией.

Мое внимание особенно привлекла одна картина — женский портрет.

Портрету не хватало техники Яблонски, и все же он заинтересовал меня.

Изысканные, точеные черты лица излучали одиночество, чувство глубокой тоски, стремления к недостижимому. Название ничего не говорило о модели (картина называлась просто — «Портрет»), но вероятно, это была весьма известная леди, потому что я видел нечто похожее уже дважды: в голограмме с Байндера X, и на картине с Патагонии IV.