На исходе третьих суток вроде очнулась Докия. Встала, с недоумением осмотрелась. Потом, стукнув крышкой, раскрыла сундук. Бабка Теодозия встрепенулась в споем углу:

- Докия! Что ты, горлинка?

Та не ответила, склонилась над сундуком, резным, тяжелым, украшенным пластинками перламутра по вишневому лаку. Докия вынимала из сундука слежавшиеся наряды, близко подносила их к глазам, внимательно рассматривала, словно не узнавая. Долго держала в руках свадебный убор из белых восковых цветов, серебряных нитей, малиновых султанов крашеного ковыля. Потом бросила. Стянула через голову синее платье. Постояла, бездумно топча сброшенную одежду, подошла к зеркалу, тщательно расчесала темные косы, заплела, дважды обернула венком вокруг головы.

Была она словно во сне. Глядя на нее, бабка Теодозия лишь мелко крестилась, не смея спросить, страшась спугнуть мертвенное спокойствие лица Докии.

Молодица же туго перетянула налитую перегорающим молоком грудь полосой холста, натянула сорочку, вышитую по рукавам алым и черным шелком. Надела поверх клетчатую плахту с красными кисточками, а по плахте - белую запаску с кружевами. Туго захлестнула вокруг талии огненный кушак - крайку. Кинула на плечи легкий кептарык - меховую безрукавку из белой овчины. На спине кептарыка были вышиты ветви рябины. Тяжелые гроздья ягод любовно подобраны мамой из крупных бусин коралла. Мелкими резаными кораллами обвила Докия шею, надела и тяжелые старинные дукаты. Потом натянула вязаные полосатые чулки, обулась в мягкие козловые постолы, тисненые узором по светло-коричневой коже. Долго глядела в зеркало, держа в руках золотой кораблик, но так и не решилась убрать им голову - горе, горе не терпело сияния золотой парчи. Докия повязала черный платок.

Бабка Теодозия плакала, глядя, как убирается на неведомый праздник молодица. Светлые слезы текли по ее коричневому лицу, водопадом переливаясь в глубоких морщинах.