- Он, Докия, Докия! Что ты замыслила, горлинка? На что убираешься, как на смерть? Докия, Докия!. Одумайся!

Докия расстелила на сундуке шитый рушник, сбегала в кухню, принесла кусок хлеба, луковицу, сало. Завязала в полотно еду, немного денег, маленькое зеркальце да грошовую свечку.

Ничего не сказала она бабке Теодозии, а только та и сама догадалась:

- Докия, Докия! Да неужто пойдешь? Что ты, горлинка? Да не ходи туды, дитя мое горькое! Да ни вернешься ты, что я Васылю скажу?

Теодозия, причитая, упала на чистый, мытый дресвой пол, на пестрый тканый ковер. Докия смотрела на нее, сдвинув суровые брови. Что-то вдруг изменилось в ее лице, румянцем налились щеки, затрепетали длинные ресницы, жалко искривились губы.

- Бабка Теодозия! Да встань ты, не рви мне сердце! Не могу я больше, сама видишь: край пришел! Что ж мне теперь, плакать да маяться? Посуди сама - разве ж это жизнь? Оглянись ты кругом: горя немеряно, беды несчитаны! Да возьми хоть нашу улицу, кто не в горестях? Про меня знаешь... А у тетки Наталки сын в армию ушел, и что же? Через год - гроб железный с Афганистану! А у Зофьи? Дочку ночью на улице встренули - где та дочка? Руки на себя наложила, в пруду утопилась! А у Марички и Климка Грабовых? Внук параличный с рождения! А у Елицы? Трое сынов, и все по тюрьмам! А у Кнлины? Обе внучки в больнице аж в самой Москве! Хворь взяла девчонушек, волосики все повылазили... А у Марка Срибного? Сын единый в дурмане том, в маке белом пропал! А у Ксаны Червоненко? Жила-радовалась, вдруг на тебе - отец явился, в лагерях сидел, полицай бывший! Полицай, своих расстреливал, село Лелечин Гай пожег, а отец же! И как быть? Плюнуть да с крыльца прогнать, или куском горьким по гроб кормить? Ты подумай, Теодозия!

- Да что ты, Докия, да охолонь, зачем тебе чужое горе? Да разное это у тебя свое, у них свое, жизнь такая, Докия!

- Жизнь такая... А почему такая, бабка Теодозия?