— Я думала, ты в Нью-Йорке, — сказала она.

Нил стащил с головы наушники, явно недовольный ее присутствием.

— Только вернулся, — угрюмо бросил он.

— Вид у тебя убитый. — Она подняла руку, но он отстранился — чередой быстрых, судорожных движений, так жуки двигаются.

— Работаю. Просто… знаешь, работаю. Новая песня.

— Что? — Пэм уперла руки в бока. — Я уже не стою связной фразы? — Она снова попыталась перейти на старый поддразнивающий тон.

Что, похоже, пришлось не к месту — Нил только в ярости уставился на нее.

— Как знаешь. — Пэм пожала плечами. — Работа есть работа.

Повернувшись на каблуках, она вышла.

Нил с мгновение смотрел на закрытую дверь, и в нутре у него медленно начинал вскипать мутный гнев.

— Суки, — пробормотал он.

На этот раз речь шла не о гитарных ключах.

Передвинув черную '59 на грудь, он стал перед стенным зеркалом в полный рост. Опустилась рука, взяла аккорд. И упиваясь им, он не заметил своего отражения…

Вывеска «Голливуд» ясно видна из окна спальни Кристины Паника. Угнездившись высоко в Бичвуд Кэньен, много чего видишь.

Кристина Паника, придавленная грузом вдовства за мертвым рокером и гудом в голове от кокса, разреженного так же, как ее паршивые рыжие волосы, валяется на кушетке и ни черта не видит.

Какой-то звук за дверью. Волоски у нее на шее встают дыбом. Звук сапог по мексиканской плитке. Несколько секунд спустя звонок в дверь.

Погруженная в собственный мир, Кристина его проигнорировала. Она никого не желает видеть, тем более не желает с кем-либо общаться. Ей хочется лишь, чтобы ее оставили наедине с ее трубкой, ее зажигалкой, ее кокаином. У нее был чистейший перуанский, какой только можно достать за деньги, и эта дрянь и в подметки ему не годится. Но этот — ее. Весь ее. Это — ее мир.