Позже в изобилии хлынуло годовалое вино, и вовсе не такое разбавленное, как я привыкла. Чуть погодя я отправилась искать отхожее место.

Позади дворца рядами шли вместительные кладовые с огромными, в половину человеческого роста, глиняными горшками, вкопанными в землю — чтобы лучше сохранить зерно и бобы. Я обратилась к какой-то женщине, и она ответила мне на языке Вилусы.

Я остановилась.

— Мама?

Увы, это была не мать.

— Нет, детка, — ответила она. Незнакомое лицо, светло-каштановые волосы, голубые глаза. Грубый хитон, обычный для рабынь, и покрасневшие от кухонной работы руки. Миндальные лепешки у меня в желудке вдруг ощутились как неимоверная тяжесть. — Тебе туда.

Потом я не стала возвращаться во дворец и пошла бродить там, где еще не бывала.

В домах, что стояли вдоль гавани, горел яркий свет, и танцующие тени мелькали поодиночке и парами, сливаясь в ночной тьме. Здесь скорее славили красоту не Владычицы, а Ее дочерей.

Я скользнула за какой-то навес и огляделась.

Луна вставала над морем, подернутым легкой зыбью, и волны, гладкие как зеркало, ласково касались берега.

Я сделала несколько шагов. Мягкий песок стелился под ногами; вода, разбиваясь у ног, брызги долетали почти до пояса. Через все море протянулась лунная дорожка.

Что-то неназываемое переполнило мое сердце.

— Великая Владычица, — прошептала я, не зная, о чем молить. И почувствовала ответный отклик, словно нечто было предложено — и принято. — Пусть этот танец будет не для меня. Я останусь в стороне от круговерти. Пусть никто не зовет меня красавицей и любимой.

Впрочем, такое никому и в голову не придет, нелепая смуглая хромоножка.

— Пусть меня ведут пути тьмы. Пусть мои заботы будут о мертвых.

Легкий ветер коснулся моих волос нежно, будто материнская рука.