Потому что нападавший и человеком-то не был.

Доната видела, как стремительно удлинившиеся, теперь желтые изогнутые когти впились в беззащитное горло. Как по дорожкам, оставленным когтями, тотчас зазмеились струйки крови. Парень захрипел и стал синеть. По искаженному от боли лицу пробежала судорога.

Еще миг, и все было бы кончено.

Если бы нападавший в смутно знакомом жесте не откинул голову, стряхивая со лба пряди черных, мокрых волос.

– Мама! – собственный пронзительный крик еще звучал в ушах, когда, царапая кожу об острые ивовые прутья, Доната кубарем выкатилась из убежища.

– Не надо, мама, – совсем тихо добавила она, наблюдая за тем, как мгновенно укоротились страшные когти, как исчезли из звериной пасти белые клыки, уже нацеленные на то, чтобы рвать беззащитную добычу.

Мать дрогнула. Но этого хватило парню, чтобы освободиться. Судорожно хватая ртом желанный воздух, он отполз в сторону. Зашипев от боли в сломанной руке, поднялся. Из порезов на шее струилась кровь, смешиваясь с той, что успела подсохнуть на груди. Бессмысленно таращась на невесть откуда появившееся спасенье в образе полуголой загорелой девчонки с копной нестриженых черных волос, он медленно попятился, еще не веря в то, что ему удастся уйти живым.

Мать стояла на четвереньках. Вода омывала босые ноги, сквозь прорехи на кожаных штанах добиралась до разгоряченного борьбой тела. Мать тяжело дышала.

– Уходи, – сдавленное горло вытолкнуло короткое слово.

Сначала Доната не отнесла это к себе. Но парень не заставил просить себя дважды. Неуклюже припадая на правую ногу, он вошел в воду, осторожно придерживая сломанную руку.

Хорошо, что река обмелела. Пожалуй, он сможет доплыть до противоположного берега.

– Уходи, – снова услышала Доната, и тогда до нее дошло, что эта… просьба, скорее относилась к ней, чем к парню. Для матери он не более, чем добыча. А кто же разговаривает с добычей?

2

– Столько лет… Столько лет, – мать сжала зубы и заставила себя замолчать.