«Меня ужасает окружающее безмолвие».

Подчеркнув красным эту фразу и вздохнув, Райн продолжил свою исповедь:

«Я безмерно страдаю от одиночества и постоянно борюсь с почти непреодолимым желанием… Но я не имею права… и поэтому мечтаю о какой-нибудь экстремальной ситуации, чтобы вернуть к жизни хотя бы одного из спящих».

Еще раз глубоко вздохнув, Райн заставил себя успокоиться и закончил запись в фолианте-дневнике сухим изложением бедного на события бытия одинокого скитальца, волею судьбы заброшенного в космос. Этот дневник был его единственным собеседником каждые восемь часов неразличимых друг от друга суток.

Затем Райн вновь спрятал красный журнал, сунул в карман ручку и приступил к проверке настройки приборов пульта управления. Убедившись, что и здесь все в норме, удовлетворенно кивнул своему отражению в экране и покинул главный отсек.

Спустившись по короткому трапу на жилую палубу корабля, он вошел в свою каюту и закрыл дверь. Это небольшое помещение мало чем отличалось от безликой и стерильной больничной палаты, разве что вместо телевизионного приемника на стене находился пульт, на экране которого виднелся только что оставленный Райном командный пункт.

Замедленными движениями смертельно уставшего человека седой космонавт освободился от комбинезона, подошел к укрепленной на кронштейнах койке, принял заранее приготовленное снотворное и, удовлетворенно растянувшись на постели, закрыл глаза. Он уснул, его хрипловатое дыхание спокойно и размеренно.

…Райн оказался в тускло освещенном обширном помещении. Кажется, это танцевальный зал. За высокими окнами, выходящими в сад, уже сгустились сумерки. Звучала негромкая мелодия, и словно в такт ей загадочно мерцал и переливался навощенный паркет.