— Я ничего не понимаю, я отказываюсь понимать! — крикнула тетя Нина, нервно намыливая руки. Брызги воды массами летели на ее светлый, аккуратный халат, но сегодня она этого не замечала.

— Уже все решено, — вяло откликнулся племянник.

— Зачем тебе этот Север? Богатым решил заделаться? И пища там плохая, от нее только умереть. А уж все другое! И кто тебя туда взял, развалину!

— Факт, что взяли. И факт, что еду. Документы с факультета уже забраны.

— Не ври мне! — Тетя Нина вошла в гостиную, оперлась о косяк. — Только что туда звонила, тебе их еще не отдали. Кураторша твоя ругается, хочет к нам домой идти. Говорит, что на двух последних экзаменах ты даже не показывался. И не желаешь переводиться ни на вечернее, ни на заочку!

Валентин театрально схватился за голову, откинулся на спинку стула. Слабым голосом произнес:

— Ну почему она не возьмет ребенка из детдома и не перестанет нянчиться с нами! Я грешен, грешен и каюсь во лжи. Но на Север еду. Да, знаю: там антисанитария, там умирают в молодости. И в тундре нет таких замечательных хозяек, как ты. Но еду. Я буду писать, навещу когда-нибудь…

Он говорил с закрытыми глазами — так как знал, что в самые ответственные моменты вранья в его взгляде может промелькнуть предательское смущение. Тетя Нина, поджав губы, вышла. И почти сразу же на кухне заорало радио, загремели тарелки. Валентин прошмыгнул в коридор и выскользнул из квартиры.

Тетя Нина, думая, что племянник еще в гостиной, кричала, еле перекрывая диктора:

— Так и не объяснишь… что с тобой… творится уже… два месяца?!

Говорит только диктор — о повышении надоев.

— Может, соизволишь сказать… куда тебе посылки… слать? Север большой, куда… тебя конкретно несет?