Его проводили в библиотеку и предоставили самому себе.

Едва лакей покинул комнату, как Леон уже перебирал бумаги на письменном столе. Не обнаружив ничего интересного для себя, он занялся ящиками стола. Два из них были заперты на ключ, но средний был открыт…

С улицы донесся шум автомобиля. Гонзалес увидел сквозь штору, как из роскошного лимузина вышли мужчина и женщина.

При скудном свете он все же распознал того, чьим непрошеным гостем сейчас являлся, и когда Лезерсон, бледный от гнева, вбежал в комнату, Леон смиренно сидел на краешке стула.

— Что все это значит, черт бы вас побрал? — срывающимся голосом выкрикнул Лезерсон. — Я позвоню в полицию и велю арестовать вас за этот наглый розыгрыш!

— А, так вы догадались, что звонил по телефону я! Браво, я полагал, вы не так проницательны.

— Почему вы здесь? По поводу этой больной, сбежавшей из сумасшедшего дома?

— Вы необычайно догадливы, — иронически заметил Гонзалес.

Вынув из кармана кусок выцветшего полотна, Леон поднес его к глазам собеседника.

— Знаете, что это? Когда умер Марк Стемфорд, которого вы обокрали при жизни, а вдову его держали в заточении, так вот, когда он умер, этот чертеж был найден в его простыне.

Люис Лезерсон не проронил ни слова.

— Хотите я вам скажу, что это? Это — его последняя воля.

— Ложь! — процедил сквозь зубы Лезерсон.

— Его последняя воля, — повторил Гонзалес твердо, — эти три ромба — не что иное, как планы его трех поместий. Этот домик — изображение его поместий, заложенных в Южном Банке, а эти миниатюрные кружочки, не что иное как деньги. Ну, что касается кружочков, можно еще поспорить, а вот все остальное сверено этой же ночью с оригиналами планов, как и слово «Альма» с почерком покойного. То есть, все что здесь нарисовано, волею умирающего завешалось Альме Стемфорд, вдове и единственной наследнице.

— Никакой суд не признает этой бессмыслицы, — пробормотал Лезерсон. — Кроме того, есть подлинное завещание, собственноручно подписанное покойным…