Грунтовые воды, наполнявшие гроб, заливали мне ушные раковины, пропитывали грубую ткань рубахи в подмышечных впадинах, но особенно неприятна была ледяная сырость между ног: я чувствовал, что от холода моя мошонка сморщилась, как гармошка. Я сглотнул - с таким трудом, словно пытался протолкнуть через глотку ком глины, - и поднес к лицу одну из сложенных на груди рук в тяжелом от сырости, истлевшем рукаве. Рукав был черный, форменный, стянутый на запястье ремешком, а скрюченные пальцы белые, с голубоватыми от недостатка кислорода ногтями. Уцепившись ими в покрытые лохмотьями стенки гроба, я уселся на тощие ягодицы, ощутив всю жесткость тазовых костей; по спине хлынули могучие потоки. Отсыревшая одежда плотно облепила бока, но я не замечал никаких ограничений в движениях. И у меня даже зубы не лязгали от холода, словно я провел свою вечность не в подземных водах Коцита, а в теплой ванне.

Поднявшись в полный рост, хлюпая шнурованными сапогами, я шагнул через сырые погребальные тряпки в узкий конец гроба. Могила была неглубока, меньше двух метров. Попробовав ногой гнилую доску на прочность, я ухватился за комья глины и, упираясь носками о торчащие травяные корни, вскарабкался наверх. Выпрямился - и взмахнул руками, едва не свалившись обратно в яму от внезапного головокружения: мне показалось, что я поднялся на страшную высоту, хотя всего лишь вылез из могилы.

Огромное, низко нависшее небо всем своим облачным массивом двигалось на восток, но в воздухе не было ни ветерка. Впереди торчал старый кладбищенский холм, заросший соснами, кроны которых казались черными в багряных сумерках.