В коридоре гулко разносились обрывки фраз:

— …более осторожно… теплая одежда не понадобится…

Я уже прикидывал, не подойти ли поближе, но все-таки не решился и правильно сделал: изображая крайнюю увлеченность правилами внутреннего распорядка и правительственными распоряжениями, на которых они были основаны, я краем глаза уловил в интересующей меня двери легкое движение: словно кто-то быстро выглянул в коридор и тут же убрал голову обратно.

На некоторое время за дверью воцарилась тишина, а потом я снова услышал голоса — на этот раз чуть более различимые:

— …перерабатываем… неплохо бы и в отпуск… пора закругляться…

Последовала еще одна короткая пауза, а потом из кабинета вышли двое мужчин и погасили за собой свет. Пока я решал, заметить их или нет, Гленн Хартли произнес нарочито громко, давая понять, что обращается именно ко мне:

— Как удачно, что вы все еще здесь!

Я оглянулся, всем своим видом изображая крайнее удивление:

— Добрый вечер, мистер Хартли.

— Шон Франке весь день был очень занят, но, если вы не против, он хотел бы побеседовать с вами сейчас.

Поскольку было очевидно, что второй мужчина и есть Шон, я без колебаний направился прямо к нему.

Как всякий ведущий, на экране Шон почти не отрывал глаз от камеры, чтобы телезрителям казалось, что он смотрит прямо на них, но в жизни его взгляд производил совсем другое впечатление. Он был лихорадочным и каким-то птичьим. Шон по-прежнему большей частью смотрел прямо перед собой, но зрачки его при этом метались из стороны в сторону, как будто он попал в незнакомое окружение и пытается поскорее все рассмотреть.

Хартли представил нас друг другу.

— Я рад, что вы смогли начать сразу же, — сказал Шон. — Мы, конечно, пользовались услугами других водителей, но одному бедняге пришлось работать почти по двадцать часов в сутки.