Я отвел взгляд от телевизора и снова посмотрел в окно. Происходящее там мне решительно не нравилось. Мокрые носилки, теперь гробы эти… «Как-то все излишне интенсивно происходит, – попытался я выразить свою мысль, но тут меня осенило: – Да я же мысли читать могу! Так все и прояснится. По крайней мере, спускаться не нужно, с консьержем разговаривать».

Я нажал на пульте кнопку выключения.

Мающийся мужик в генеральской форме дореволюционного покроя на экране телевизора вспыхнул мириадами синих полосок в фиолетовую крапинку и исчез. Я всмотрелся в вереницу идущих за гробами людей, выбрал спину позначительнее и сконцентрировался. В голове ослепительно громко, гулко, зазвенел телефон.

Я вскочил с постели не вполне понимая, где я и что такое, если можно уже так выразиться, происходит.

А то ведь только что я был тоже уверен, что наблюдаю нечто, происходящее со мной в реальности; и что реальность эта самая что ни есть настоящая. А не сон. Не сон, в котором я смотрю по телевизору то, что идет по телевизору, который мне сниться…

Я встал с постели и потянулся. Было раннее утро. Телефон все ещё звонил. Взял трубку.

– Аллё! – голос на том конце был оптимистически осторожным.

– Алло, – я, как обычно, в семь часов утра, не был ни оптимистическим, ни особо приветливым.

– Димыч?! – полувопросительно-полуутверждающе полуспросил-полуконстатировал голос.

– Ну… – уже примерно понимая, кто звонит, ответил я.

– Шпрехен зи дойтч? – голос, видимо, был не до конца уверен, что я – это я.

– Ганц клар… Ез канн, айгентлих, мит йедем пассирен канн, ваз воллен зи битте… Йетцт? – на самом деле я намекал, безусловно, на не достаточно позднее время для такого раннего звонка.

– А… ты, – в телефонном голосе появились удовлетворенные интонации, видимо, у голоса действительно были сомнения что я – это я. – Короче. Я поговорил. – Последовала значительная пауза.