Если у кого полезли глаза на лоб, так у вашего покорного слуги Сан-Антонио, дорогие мои. Все будто качнулось вокруг меня. Может ли быть, что эта старая развалина в самом деле открыл причину моего прихода! Но тогда, значит, он будет посильнее своего учителя, этот Пинуш! Он уничтожил всю тайну, для него самый сокровенный уголок сознания не более чем ярко освещенная витрина. Никакая скрытность, инкогнито более невозможны!

— Продолжай, — прошептал я.

— Я полагаю, Старик страшно взбеленился, — мягко начал он, — Такое дельце, если только откроется, может наделать много шуму...

— О чем ты говоришь?

— Об этом невообразимом исчезновении, черт побери! — ответил он спокойно. — Министр изящных искусств уже должен биться в истерике.

Я выпрямился и схватил его за плечи:

— Кончай паясничать, Пинуш.

— Как это я паясничаю? Но это правда или нет? — Именно, но это слишком, чтобы ты смог догадаться.

— В этом нет никакой догадки, Сан-Антонио, одна дедукция!

Он кивнул и выпустил несколько колец дыма из своей трубки, меряя меня неопределенным взглядом.

— Я вижу, что ты пришел с некоего заседания, которое продлилось уйму времени, так что у твоих штанов образовались мешки на коленях; сейчас ведь утро, и ты никогда не выходишь из Дому без безупречной стрелки! Заседание было у Старика, потому что от тебя слышен запах его духов, «Кожа и Мех», если я не ошибаюсь, от Шмугля. Заседание было резким — оно отразилось даже на форме лацкана твоего пиджака. Это только фантазии, что ты не можешь выносить никого, кроме Старика! У тебя в кармане два билета на самолет в Афины! Ты рассчитывал взять с собой Берюрьера и приехал сейчас от него. Я это знаю, потому что у них сейчас асфальтируют заново тротуар, и у тебя следы жидкого асфальта на подошвах. Ты не нашел его, потому что он вчера вечером уехал с Бертой в отпуск, и вот ты свалился на меня.

— Браво! Начало великолепно! — воскликнул я, — Теперь хотелось бы знать, что заставило тебя говорить о краже и изящных искусствах?