- Тебе идеология кузьмизма-никитизма поперек горла, путеводный свет рабочих и крестьян! - отвечал нарком Потрошилов.

Дядя Саня стал въедливо интересоваться, чего уж такого нарком в своей беззаветной жизни наработал и тем более накрестьянствовал. Шалва Евсеевич показал намозоленные частым мордобитием руки, помянул проведение в жизнь твердых решений и приказа номер двести двадцать семь лично. Снова затрещали бязевые рубахи. Тихон Гренадеров начал беспокоиться, и противники на время прекратили бессмысленный и бесконечный спор.

Нарком Потрошилов очень радовался Тихону Гренадерову и девственной чистоте его сознания.

- Не чета нынешним, шибко умным! Они порнографии насмотрелись, пастернаков начитались - работать-то и разучились. А я парня на правильную линию выведу. Я, может, будущего вождя воспитаю тем самым! Наши головы в профиль над президиумом вешать будут! А не ошибаются одни бездельники. Да и не было никаких ошибок, правильно мы всех сволочей постреляли.

Шалва Евсеевич некоторое время продумывал для дяди Сани целый ряд казней египетских и вдруг злобно заснул, а во сне увидел новый, девяносто девятый сон: будто бы он, нарком Потрошилов, вместе с десятком других, таких же молодых и прекрасных женщин моется в номерной бане недалеко от города Цхалтубо, а через специальное окошечко на него любуется гений всех времен и народов и никак не может налюбоваться. И вот уже Берия и Каганович заворачивают его, Потрошилова, в махровую простыню и несут куда-то, не по-русски переругиваясь промеж собой.

Досмотреть, как всегда, не дали: завыла сирена, появился на экране Кузьма Никитич:

- ...благодаря неустанной, поистине подвижнической деятельности прямой кишки... процесс пищеварения необратим... усилия буржуазных идеологов...

Кузьма Никитич сидел в своем кабинете. На столе перед ним красовались часы, подаренные с воли группой водителей-дальнорейсовиков, пожелавших остаться неизвестными. Часы являли собой натуральную шоферскую баранку, в середину которой был вмонтирован циферблат без стрелок. Часы громко тикали.