Адольф Найп отхлебнул виски, ощутил горьковатый привкус солода, почувствовал, как ледяная жидкость заструилась по горлу, в желудке сразу стало холодно, потом постепенно потеплело, понемногу тепло стало распространяться, и внутри словно возник маленький теплый островок. К черту мистера Джона Боулена. И к черту эту замечательную электрическую счетную машину. К черту...

И в этот момент глаза у него вдруг недоуменно округлились, рот приоткрылся, словно что-то его поразило. Он поднял голову, замер, уставился в стену перед собой, в его взгляде было не то изумление, не то сомнение, и так, не шевелясь, он просидел секунд сорок... пятьдесят... минуту. Потом выражение его лица постепенно стало меняться (хотя глаз от стены он по-прежнему не отрывал), удивление сменилось радостью, сначала это было едва заметно по уголкам губ, но вот все лицо преобразилось: словно открылось и засияло восторгом. Адольф Найп впервые за много-много месяцев улыбался.

- Да нет, - проговорил он вслух, - это просто смехотворно. - И снова улыбнулся, верхняя губа чуть приподнялась, обнажив зубы в странной, плотоядной улыбке.

- Идея, конечно, блеск, но толку от нее никакого, так что и думать над ней смысла нет.

Однако с этой минуты Адольф Найп уже не думал ни о чем другом. Идея захватила его целиком, сначала потому, что сулила надежду - хотя и очень отдаленную - отомстить своим заклятым врагам, и отомстить поистине дьявольски. Наслаждаясь этим планом, он минут десять или пятнадцать безмятежно забавлялся осенившей его идеей, а потом вдруг поймал себя на том, что обдумывает ее совершенно серьезно, как вполне осуществимую. Найп потянулся за бумагой и сделал несколько предварительных заметок. Но далеко не ушел. Он сразу столкнулся с давно известной истиной, что машина, какой бы хитроумной она ни была, не в состоянии думать сама. Она способна решать только те задачи, которые можно выразить в математических формулах, задачи, имеющие единственный правильный ответ.