Ну конечно, это же Баржин, «счастливчик Баржин», не знавший еще ни одного поражения…

— Ладно, — сказал Озол. — Это поправимо. Кстати, ты не забыл, что шеф нынче именинник?

— Но он никого не приглашал.

— Я приглашаю. — Озол повесил трубку.

Ему не нужно было напрягать воображение, чтобы ясно представить себе, как все это происходило: Озол хорошо знал и обстановку, и людей.

…Яновский увел Перегуда в физиологическую экспериментальную. Перегуд сел в кресло — большое, удобное, охватывающее со всех сторон кресло энцефалографа; под потолком начала мерно вспыхивать — три раза в секунду — лампочка; заунывно запел усыпляющий сигнал. Зойка с Лешкой и Борей-бис замерли в машинной, куда подавалась информация со всех налепленных на Перегуда датчиков. У дверей наготове стоял Зимин — на случай экстренной медицинской помощи, хотя представить себе ситуацию, в которой такая помощь могла бы понадобиться, довольно трудно.

Слишком проста вся схема эксперимента. Баржин заперся в своем кабинете. Гиго мягкой походкой горца прогуливался по коридору, где толклась молодежь из обеих экспериментальных групп.

Время остановилось…

И теперь, трясясь через весь город в старенькой «Волге» — ему всегда удивительно везло на такси, — Озол думал, что в неудаче этой есть определенная закономерность. Яновский… Впрочем, это последнее дело — махать кулаками после драки. Ведь когда Баржин привел Яновского в лабораторию и сказал, что «Михаил Сергеевич любезно согласился принять участие в наших опытах», — Озол был так же доволен, как и все остальные. Это сейчас легко говорить и думать, что уже тогда у него было какое-то предубеждение… Не было. «Задним умом все мы крепки. А тогда…» Яновский был человеком в своем роде удивительным. С детства он обнаружил в себе способность к внушению и нередко ею пользовался — и в играх со сверстниками, и в школе на занятиях, а когда стал постарше — в отношениях с девчонками. Потом поступил в медицинский институт, кончил его и стал врачом-психотерапевтом.