ИДИОТЫ!

Большинство уже немолоды. По крайней мере, уже находятся по ту сторону пятидесяти, которая ближе к могиле.

ИДИОТЫ!

Меня жутко раздражал их не разбавленный сомнением, тупой, самодовольный оптимизм. Это проклятый, бьющий через край оптимизм. А ведь у многих дети ушли из Салливана, направились в большие города, надеясь в глубине души, что там все осталось по-прежнему, как и раньше, что там сияют огни, в магазинах полно покупателей, в театрах идут спектакли, а тротуары загружены беззаботными мужчинами, женщинами и детьми. Да, лежащие за холмами территории магнитом притягивали к себе молодежь. Только вот никто из ушедших так и не вернулся обратно. Они, говоря словами одной песенки, ушли навсегда.

И тем не менее в сердцах этих людей, нет ни капли сомнения. Задыхаясь надеждой, они упрямо стремятся к берегу и задают себе один вопрос: уж не вернулся ли мой Пит?

Или:

Пожалуйста, Господи, пусть это будет мой сыночек, Бен. Пожалуйста, пусть он вернется ко мне…

Молитесь, молитесь. Потому что это вовсе не он. Никто из тех, кто ушел после того злосчастного первого июля, так и не возвратился. За последние несколько месяцев пришли лишь несколько чужаков. Можно было брать краску и без колебаний выводить у них на лбу крупными черными буквами: ЧУЖАКИ.

Помяни дьявола…

Толпа повалила назад. Теперь с ней был парень лет семнадцати. Да, верно, голубоглазый. Со светлыми волосами, такими аккуратными, как будто он только что побывал на свадьбе у своей сестры. Опрятно одет. Чистые туфли… то есть относительно чистые. Может быть, на той стороне озера парнишка залез в магазин и разжился новенькой парой. Он шел, попивая кофе из бумажного стаканчика. Мне он показался усталым. Но голубые глаза были ясными, чистыми. Парень разговаривал с горожанами, которые вели его к дому на окраине Салливана, куда селили всех пришлых и где они жили до тех пор, пока их не принимала та или иная семья.