— Целая, — прошептала она, — Нога цела. Не может быть. Она же была… была сломана. Была! О, господи, это чудо.

Она медленно встала, прижимая к себе Поросёнка.

— Это чудо, чудо, — повторяла она. — И это сделала ты… ты… — Она замолчала и только смотрела на Анабель с безграничным благоговением.

— Белинда, это было так прекрасно. Не знаю, смогу ли я объяснить. Я исцелила его. Он кричал, ему было так больно. А мне было его так жалко. И тогда это случилось, Белинда, случилось! Я исцелила его, исцелила своим состраданием!

— Нет, Анабель. Сострадание тут не при чём. Ты исцелила его своей силой. Ты сделала это, потому что захотела. Захотела, чтобы он исцелился. А мы всегда получаем то, что хотим. Вот и всё.

— Нет, не говори так, Белинда. Это звучит так… грубо.

— Это звучит правдиво, Анабель.

— Неужели желание, воля… сильнее сострадания, Белинда?

— Воля сильнее всего, Анабель. Сострадание — это слабость. А воля, желание — это сила. Сила получать то, что ты хочешь.

— Я не хочу это слушать, Белинда! Это жестоко, жестоко, жестоко!

7

Больная

Анабель стояла посреди своей комнаты, придирчиво разглядывая изменившуюся обстановку. Теперь здесь стояли стол на трёх ножках, прислонённый к стене, чтобы не упасть, два свежевыструганных табурета (ну зачем ей два?) и кровать — продавленная посредине, но широкая.

Анабель совсем не была уверена, что комната стала лучше. Скорее, наоборот. Прежде здесь царила пустота — лоскуток земли, отсечённый от луга и леса четырьмя источенными временем стенами. Теперь же интерьер, увы, приобрёл какой-то нищенский оттенок. Анабель на секунду прикрыла глаза, вспоминая свой замок: факелы вдоль монолитных стен, дубовые двери, парча и вишнёвый бархат, блеск старого золота и позеленевшей бронзы…