– Господи! – Мартин прижался лицом к стене и зашептал что-то, закрыв глаза.

– Юлий, желать приблизить собственную смерть так же грешно, как и желать смерти чужой. Разве не Ему мы себя посвятили? – я повернул брата к себе, глядя строго и стараясь улыбнуться, как это умел Иисус. – До последнего нашего вздоха. Пока Он сам не призовет нас.

– Все бы так, Игнатий… – Мартин не договорил, наклонился к мешку, собирая просыпанные зерна. – Брат Адриан, наверное, умрет на днях. Мы похороним его, но сами уже не сможем идти через перевал – не хватит сил. Я много думал об этом. Сегодня всю ночь. А желать собственной смерти мы не должны – ты прав. Возьмите эти зерна, – он встал и протянул мне мешок. – Растолките их все, добавьте вино и кормите старика. Сами тоже поешьте. Я же уйду после Утрени. Постараюсь раздобыть немного мяса.

– Брат мой, ты сошел с ума, – я с недоверием принял мешок, легкий, как касание святого. – Ты бредишь, Мартин. Где ты найдешь мясо среди снега и льда?!

– Господь мне поможет. Как уже помог однажды, – морщины на его лице, обращенном к лампаде, разгладились, и бледный свет отразился в глазах, раскрытых так широко, будто лик сошедшего Агнца встал перед ним.

Мы молились у киота,

Отчитав «Блажени непорочнии» мы направились в келью Адриана, келарь же, взяв нож и закутавшись в шкуры, покинул приют.

Он не вернулся к полудню. И ближе к вечеру мы забеспокоились. Поставив котел на очаг, чтобы согреть воды, Юлий сел возле иконы, закрыл глаза, тонкие пальцы застряли в спутанных прядях бороды. Я слышал, как плачет его душа, светло… и до небес, будто струны лиры, которые перебирал Агнец на образке.

Следы Мартина вели по краю пропасти, дальше, по глубокому снегу за уступ. Ветер, снова подувший с Пандии, нес колючие белые струи, проникал под мою изодранную одежду. Иногда порывы его были слишком сильны, и я падал, зарываясь в снежных наносах. Вставал. Рядом, за скатом, сходящим в пропасть, шумела река.