Вьюга выла в трещинах скалы тонко и многоголосо, так, что мне вспоминалась стая волков, настигших нас как-то в предгорьях Альп. Но здесь не могло быть волков. В эту зиму здесь не осталось ничего живого, даже чахлые деревца, которые мы рубили для очага в лощине, ломались с мертвым треском, будто дряхлые кости. Пройдя еще шагов двести, я остановился. Солнце уже скрылось в щели между гор. Закат, красный, как последний взгляд Христа на кресте, тускнел.

– Игнатий!

Я повернулся, едва устояв на ногах. От уступа, который был совсем близко, спускался наш келарь. Проваливаясь в рыхлом снегу, мы побежали друг другу навстречу.

– Мартин! – я стал, испуганно оглядывая брата. Его лицо казалось серым, темные космы закрывали глаза. Левая рука повисла как-то бессильно, надорванный рукав и ладонь были в крови, правой же он прижимал к животу сверток, тоже окровавленный. – Мартин… О, Господи! – я сделал еще шаг, протягивая к нему свои руки. – Ты ранен?

– Нет, – он мотнул головой. – Игнатий, брат, я добыл мясо. Немного, но это все же… мясо, плоть, которая не даст нам умереть, – келарь опустился на снег и осторожно развернул холст.

– Откуда, Мартин? – я с недоверием смотрел на горку подмерзших кусочков, похожих на ободранные мизинцы. – Где же ты мог взять такое?

– Пожалуйста, не спрашивай. Я говорил уже – Господь мне поможет… И Он помог. Помог, Игнатий. Будем усердно молиться – поможет еще. Мы должны пережить эту зиму.

Мы сварили добычу келаря в котелке. От мутного, пенистого навара исходил сладкий запах, и у меня разболелась голова. Господи, наверное, я просто забыл, как пахнет вареное мясо. Мы ели его, хватая из кипятка. Старику же Адриану налили варево в миску. Он приподнялся, прошептал литанию

Через день Мартин снова ходил выше по реке. Вернулся после полудня, и снова принес мяса, меньше, правда, чем первый раз – три-четыре горстки подмороженных кусочков, нарезанных ножом, но и такая добыча означала для нас не меньше чем жизнь.