Я вижу комнату — небольшую, ярко освещенную дневным солнцем, белоснежную, почти сияющую. На стенах нет картин — они девственно чисты. Окно закрыто матерчатыми вертикальными жалюзи, которые не позволяют разглядеть пейзаж за окном, но не препятствуют свету. Рядом с окном, изголовьем к стене, стоит широкая низкая кровать с балдахином на четырех резных столбиках и полупрозрачным пологом, с мягкой периной, шелковыми белоснежными простынями и покрывалом. На постели на боку, лицом к окну, лежит обнаженный юноша. Ему лет двадцать и он божественно прекрасен: гармоничное тело, не слишком худощавое, но и не перекачанное — мышцы развиты ровно настолько, чтобы кожа покрывала их без единой морщинки или складки; на них нет ни единого грамма жира. Сама кожа идеальна, хотя, возможно, чересчур бледна. Она гладкая как шелк, на котором лежит юноша, и искушает гладить ее, ласкать, нащупывая мельчайшие мягкие волоски, золоченым пушком покрывающие тело, перебирать прелестную курчавую поросль на груди и в паху. Его лицо — как у мраморного греческого божества, ни единого изъяна и ни следа эмоций нет в нем. Густые, гладкие и блестящие волосы, закинутые за спину, закрывают правую руку, подпирающую подбородок, и растекаются контрастным черным шелком по белоснежной коже и материи. Поза юноши как будто небрежна, сила, скрытая в его божественном теле так тонко сочетается с изяществом юности, что он кажется картиной, идеализированным обобщенным изображением человека.

Я вижу все это и не могу не чувствовать удовлетворения художника, создавшего нечто поистине прекрасное. Некоторое время я наслаждаюсь застывшей совершенной красотой, но скоро приходит ощущение незавершенности. В том, что я вижу, нет движения.

Тогда я вхожу в эту комнату. Совершенный в своей неподвижности воздух всколыхивается и касается полога кровати. Это первое движение влечет за собой следующее: юноша на постели оборачивается. На его лице проступают, наконец, чувства, разрушая скульптурную застылость.