Немного страха и немного лукавства, потому что, страшась грядущего, он исподволь желает и искушения, и греха, и падения. И тщательно скрываемое отвращение, но за это его трудно осудить: находясь рядом с ним, я бы тоже возненавидел свое дряблое стареющее тело, обвислый живот, кривые волосатые ноги, руки с толстыми неповоротливыми пальцами. Возненавидел, если бы другое, белоснежное, совершенное тело на постели не принадлежало бы уже мне столь же однозначно и безраздельно, как мое собственное.

По всему его телу пробегает мгновенная судорога, и, хотя он не сделал еще ни одного движения, он сам и все вокруг наполняется волнением жизни. Он уже не смотрит на меня, мраморное лицо застывает вновь. Слегка прикусив губу, без единого звука, юноша поднимается и встает на четвереньки на самом краю постели, лицом к стене.

Гладя его белую спину, ягодицы, ноги, я снова невольно сравниваю наши тела и вновь радуюсь, что и это — теперь мое. Лаская одной рукой его кожу, я провожу другой ему по животу, чувствуя, как напрягаются и сжимаются под пальцами мышцы, а потом кладу ладонь ему между ног, перебираю и разминаю его гениталии, но он никак не может возбудиться. Гладя его все быстрее, я чувствую, как все усиливается дрожь в го теле, переходя в неконтролируемые судорожные вздрагивания и вздохи. Я чувствую, что тоже начинаю дрожать от волнения и радостного предвкушения.

Налившись желанием до предела, я кладу руки ему на ягодицы, раздвигаю их и вхожу в него как в храм, совершенный символ чистоты и непорочности. Почувствовав это, он сжимается, но тут же старается расслабить мышцы, не может, и я слышу, как из-за его плотно сомкнутых губ вырывается стон.

Да, да! Больше всего я хочу проникнуть в него как можно глубже, чувствовать под руками напряженные мышцы его спины, видеть и обонять пот, каплями стекающий по атласной коже, слышать сдавленные стоны, переходящие в крик по мере того, как я все быстрее двигаюсь в нем: «М-м… о… а-а-а… Ах!» Его естество напрягается под моей рукой, я вжимаю ладонь в эту еще податливую плоть, вцепляюсь пальцами другой руки ему в волосы и что есть сил тяну на себя, все сильнее притискивая его ягодицы к своим чреслам и все глубже проникая в него, чтобы теперь уж точно найти и забрать себе все его совершенство. Его голос переходит в хрип, но теперь кричу уже я сам: