Уголком глаза Клеменс следил за своей пациенткой, которая снова лежала неподвижно, прислушиваясь к своим ощущениям. Сейчас она, конечно, захочет узнать, каким образом ее занесло в тюрьму. Ну, так и есть:

– Как я попала сюда?

– На спасательной шлюпке. Судьба корабля неизвестна, но о ней нетрудно догадаться: от хорошей жизни на шлюпках в открытый космос не выходят. Если не секрет, что это был за корабль? И откуда вы летели?

И тут возникла заминка. Маленькая такая заминка, неуловимая, но несомненная для цепкого восприятия медика.

– Не знаю. Я последние две недели болела – не помню ничего…

Она уклонилась. Уклонилась от самого безобидного вопроса, за которым вовсе не было какой-то задней мысли.

– Однако то, что вы болели именно две недели, вы помните… Впрочем, хотя вы и в тюрьме, – но отнюдь не в качестве осужденной. И уж во всяком случае я – не следователь. Так что воля ваша.

Некоторое время они молчали. Клеменс, отвернувшись, перебирал на столике инструменты.

– А где остальные? Те, что были со мной в шлюпке? – спросила Рипли.

Врач наконец вложил шприц в гнездо, тщательно упаковал аптечку. И только после этого оглянулся через плечо.

– Им не повезло, – просто сказал он.

Оба они знали, что это означает. Однако спустя некоторое время женщина все же решилась уточнить:

– Они…

– Да. Погибли.

Они снова помолчали. Потом врач, все еще стоявший спиной к Рипли, уловил за собой какое-то движение.

– Мне надо идти… Идти к шлюпке.

– Послушайте, транквилизатор, конечно, творит чудеса, но ходить вам я все же пока не…

Шорох отодвигаемой ткани, скрип койки за его спиной… Врач обернулся.

Рипли стояла перед ним, выпрямившись во весь рост. И ничего теперь не прикрывало ее тело, даже простыня.