Перелет должен был состояться через Сену, над Парижем. Тут уже все, более-менее, выглядело культурно. С контрактом на восьмидесяти страницах, обещающий такую сумму, что даже жена улыбалась минут пять подряд. И в

Париж их отвезли на спецсамолете, позволив держать крылья при себе.

Дочь, едва вселившись, по отельскому телефону тут же потребовала из

Москвы газету «Из рук в руки», и когда Федерал Экспресс приволок ей знакомую кипу на следующее утро прямо в номер «Etoile Saint-Ferdinand», где их расположили какие-то люди, стала вычитывать, нельзя ли прямо тут, под Парижем купить дачу.

От этого Чулков удрал из отеля. Попетлял по самым крупным улицам, потому что ему не советовали углубляться в переулки, вышел прямо к

Триумфальной арке. И главное, оказалось, от нее было два шага до авеню де

Нью-Йорк, по сути никакой не авеню, а нормальной набережной, на которую

Чулков и должен был спланировать с Эйфелевой башни. О, разумеется, с

Эйфелевой, как же иначе?

Собственно, лететь было недалеко, но в Париже, как оказалось, все довольно недалеко. Куда ближе, чем Чулков привык в Москве-то, да еще без собственной машины. И это внушало удивление.

А вот высота внушала страх. Просто удержаться на такой-то высоте было нелегко, а тут еще и ветер, как оказалось, дул почти непрерывно. К тому же, провода… Чулков уже усвоил, что при полете он их почему-то плохо видит, наверное, его мозги как-то иначе работают, и не фиксируют такую эфемерную на вид преграду. А может, он вообще не улавливал преград. Ведь он и об соседский дом стукнулся, не рассчитав расстояние, и на Мавзолей приземлился так, что едва в больницу не загремел.

На башне в день полета собралось, наверное, три сотни журналистов. Они жужжали своими камерами, переговаривались, многие нервно курили. Среди них почти три четверти оказалось женщин. Чулков решил, что понимает, почему во