Чулков ее рассмотрел как следует.

Но даже это у него не вышло, его опрокинуло вверх ногами, потом поставило почти правильно, потом перевернуло еще раз, и отбросило от прозрачной стены, на которой, как на поверхности пруда от большого булыжника, образовалось подобие кратера. Тогда Чулков понял, что падает уже по-настоящему. И остановить это падение не сможет.

Почему-то воздух, мигом сделавшийся горячим и пронизывающим, теперь прижимал к земле, словно наказывал за дерзость и гордыню, хотя Чулков хорошо помнил, что никогда не был ни дерзок, ни по-настоящему горд…

Он просто любил летать, так, как это позволяли ему крылья.

Он подложил под себя правое крыло, словно заслонялся от этого ветра. И подумал, вернее, спросил себя, а может и всех, кто мог бы понять, что творилось у него в голове — и почему всегда находятся люди, которые все портят?

Он очнулся в больнице. Жены не было, зато дочь сидела на стульчике, приставленном почти к самой его голове. Чуть дальше, в кресле, сидел сын и дремал. За окном стояла какая-то очень светлая темень. Должно быть, светилась близкая реклама. Вокруг было множество всяких пультов, каких-то приборов и даже настоящих экранов, которые цветными линиями обозначали его, Чулкова, состояние.

Тело почти не болело. Но поразило его не отсутствие боли, а то, что он остался живой.

Дочь встрепенулась. Как-то очень по-хозяйски положила руку на лоб, на грудь. Должно быть привыкла проверять на ощупь — теплый он или уже нет.

Попробовала улыбнуться и прошептала:

— А Гейтс-то никаких денег нам не заплатил. — Вздохнула. — Сказал, что условия договора не выполнены.

Глазами Чулков спросил ее, и что теперь?

— Судимся, — ответила дочь, переводя дух. — Может, хоть часть удастся отспорить. Но пока без результата.

— А с крыльями, — оказалось, сын тоже проснулся, — получилось плохо.