Тебя же из них вырезали, теперь они ни на что не годны. — Сын вздохнул так, что у Чулкова сжалось сердце. — За них теперь, пусть и побитые, все — равно предлагают семьдесят миллионов.

Дочь внимательно посмотрела на Чулкова.

— Долларов, конечно.

— Нет, — проговорил Чулков и удивился, как ему удалось набрать в легкие столько воздуха, что он сумел заговорить. — Никому не продавать.

Нечестно…

И тут же провалился в сон, но теперь уже спокойный. Знал, должно быть, что не умрет. Ему еще рано было умирать. Следовало что-то делать с крыльями. А тут он — главный. И сумеет это доказать, что бы жена с дочерью не говорили.

Ведь не просто же так он научился летать. Кое-что приобрел и для себя.

Например, умение доказывать свое решение жене с дочерью.

Молодой человек в странной, похожей на банную, шапочке поднялся, когда

Чулков въехал на своей автоматизированной каталке в кабинет. Он теперь редко поднимал из этого кресла, не то что в те времена, когда надеялся, что сумеет все-таки разработать переломанные кости.

Теперь же он лишь надеялся, что больше никогда не будет прикован к кровати так, как последний год. И еще надеялся, что сможет иногда отправляться в такие вот путешествия, пусть даже в каталке.

Ее, кстати, прислал Гейтс после того, как выиграл свой процесс и заплатил только страховую премию, а не миллиард. Запаса энергии для электромоторчика в каталке хватало, чтобы Чулков почти целый день мог разъезжать по дому и по саду самостоятельно. Но Чулков не выбросил и простое кресло, в котором его возила жена или дочь. Сына он почему-то стеснялся.

Это было его первое путешествие из загородного особняка на берегу

Волги, в районе Барвихи, который, оказывается, приобрела жена, пока он был в коме. Поездка до Москвы от этого его нового дома, большого и охраняемого, как небольшая крепость, оказалась для него трудной. Он уже с мукой соображал, как выдержит дорогу назад. Но оставаться в городе, хотя бы переночевать разок, он не хотел.