Эта история случилась в мою довоенную бытность корреспондентом маленькой районной газеты, в то время, когда приходилось много разъезжать по селам и хуторам, затерянным в Глухмянской пуще, ночевать где попало, а порой всю ночь напролет трястись в телеге по бездорожью. Я был молод, самонадеян и любое поручение редакции воспринимал чуть ли не со щенячьим восторгом. Однажды в начале сентября я выехал в деревню Гниловатку для "освещения факта единичного приручения лося". Дождь, ливший неделю, размыл лесную дорогу, лошадь постоянно вязла в грязи и мой возница, седобородый тщедушный старичок, осип от ругани. Ночь была звездная, с неба замазанного тучами, беспрестанно моросило - мы вымокли, продрогли и в довершение ко всему заблудились. Когда кобыла стала и ни уговоры, ни понукания не стронули ее с места, возница бросил кнут в телегу и повернулся ко мне. Во тьме тускло блеснули зубы. - Приехали, гражданин корреспондент. Станция Березай хошь ни хошь, вылезай. Он захохотал, как филин, и неожиданно выругался. Я скорее догадался, чем увидел, что он искоса разглядывает покосившийся придорожный крест. Таких уже попадалось с десяток - и каждый раз старик снимал фуражку и кланялся, так что его неожиданный атеизм выглядел несколько странно, впрочем, тогда меня волновало другое: выспаться и хоть немного обсушиться. - Где располагаться будем, Семеныч? Надеюсь, не на дороге? - А хоть бы и так, - он сплюнул в темноту. - По мне лучше в берлоге, чем в Мертвой усадьбе. Поганое место. - Усадьба? - оживился я. - И переночевать найдется? - А как же. Все проспишь - не добудишься. - Вот и славно, - я зевнул и демонстративно откинулся на мокрую солому, показывая готовность остановиться у лешего, лишь бы под крышей. Старик минуту помедлил, потом махнул рукой и сердито дернул вожжи: - Н-но, заупокойная! Мы поехали. Сквозь тучи иногда проглядывала луна, но светлей не становилось. Я следил за проплывающими вверху кронами деревьев и думал, что попутчик - человек несомненно своеобразный, только не для ночного леса.