Я решил воспользоваться старым проверенным способом — проехать по всему маршруту. Это не совсем обычное путешествие. Вы садитесь вечером в полупустой вагон, к окну, и оказываетесь в странном двойном мире. По одну сторону — кресло, ты и твои мысли, по другую — за стеклом — город.

Он всегда разный, как и мы, его обитатели. Иногда он — призрачный, дрожащий, залитый пустыми огнями фонарей и реклам, иногда — темный, таинственный в истрепанной авоське дождя. Зимой — ленивый, сладко похрапывающий, причмокивающий. Летом — зеленый, веселый, непоседливый… Он — живой. Он живет своей, каменно-электро-механической жизнью: ворчит, звенит, шипит, булькает, потрескивает и подмигивает — огромный разумный организм.

Я сижу, отделенный от него почти невидимой сейчас тонкой силикатовой мембраной, по которой вычерчивают свои загадочные крипты быстрые коготки дождя. Сижу и смотрю, подглядываю за ночной жизнью города. Хотя то, что вижу, проходит мимо или сквозь меня, не задерживаясь. Да и зачем? Мне здесь просто тепло, уютно и спокойно.

Почти как дома…

А дома на кухонном столе уже, наверное, что-то аппетитно дымится, и обалденно скворчит сковородка, и Алька — в кресле, в позе «лотоса» под вишневым клетчатым пледом — один нос торчит! — и с любимым Ефремовым на коленях…

Трамвай свернул к кольцу. Я зажмурился: вот сейчас — разворот, потом — шесть остановок, стометровка по лужам и…

— Площадь Южная! Поезд дальше не идет! Просьба освободить вагоны! прохрипел динамик.

Вокруг сразу стало сыро и неуютно.

Я глянул на часы — без десяти два — да-а! Как там у Высоцкого: «…троллейбусы не ходют, метро закрыто, в такси не содют…» Нечто мрачное и очень отрицательное медленно, но верно поднималось изнутри вместе с осознанием неизбежного ночного моциона с водными процедурами — развеялся называется!

Я стоял под наполовину облысевшим кленом, набираясь мужества на этот героический переход, но дождь вдруг ослабел, затрусил, и через минуту только редкие капли с пестрых листьев напоминали о нем.