Весь день он с ужасом ждал прихода темноты, и все валилось у него из рук. Выпив водки, он допоздна сидел у телевизора, и вновь во всей квартире горел свет. Шел второй час ночи, когда, запнувшись на полуслове, умолк телевизор и одновременно погасли все лампы. И раздались приближающиеся шаги.

Тень, чернее черноты, выступила из стены, и опять все вокруг сотрясалось от грохота. Он, разгоряченный водкой, придавшей ему смелости, нетвердой рукой швырнул стакан в этот ночной ужас. Он был уверен, что попал – невозможно промахнуться с двух метров. Тень вновь, как и прошлой ночью, исчезла в стене – и размеренный грохот сменился стонами страсти; это ожил телевизор, и вырисовалось на экране очередное стандартное совокупление, без которого не обходится ни один идущий в эту позднюю пору фильм. Стакан лежал на диване, поблескивая в свете зажегшейся люстры, – без сомнения, он упал туда, отскочив от настенного ковра. И пролетев сквозь черную фигуру… Часы на стене, захлебываясь испуганным тиканьем, показывали восемь минут второго.

На следующий день он, отпросившись с работы, отправился в церковь и на такси привез к себе домой священника. Батюшка прочитал молитву, окропил все вокруг святой водой и отбыл. Вечером, в дополнение к люстре и настольной лампе, на серванте, телевизоре, столе и табуретах возле стен горели свечи. Он вновь не ложился спать и с трепетом поглядывал на висящие на стене часы.

Ни совершенный духовным лицом обряд, ни свечи не помогли. Они, как и лампы, погасли в начале второго ночи, словно кто-то невидимый и огромный с силой подул на них – и раздались шаги…

Черное на фоне черноты переместилось от стены к стене – и исчезло. Тут же вспыхнул электрический свет, а вот купленные в церкви свечи не зажглись сами собой…

Он был уверен, что все происходящее не к добру. Он был уверен, что дни его сочтены. С наступлением ночи он раздевался и ложился на свой диван, натягивал до подбородка одеяло и с замиранием сердца вслушивался в тиканье часов на стене.