Оставшиеся двадцать четыре часа мы не разговаривали…

— Лель, — опять заканючила Сонька, вернув меня своим возгласом на бренную землю. — А кто кроме вас с Эммой Петровной едет?

— Я не знаю, — честно сказала я. Мне и вправду было невдомек, кому из работников института достались оставшиеся две путевки. — Кстати, что-то ее не видно. До поезда двадцать минут…

— А вон она, — воскликнула подруга, некультурно ткнув пальцем в существо, ковыляющее по направлению к нам.

Как Сонька смогла в этом существе признать мою коллегу, для меня до сих пор загадка. Я лично в горбатом хроменьком инвалиде не смогла уловить и тени сходства со статной, прямой, как оглобля, Эммой Петровной.

— Чего это с ней? — испуганно вытаращилась я. — Перекосило всю. Сплющило.

— А ты глянь, сколько у нее сумок, — хихикнула Сонька.

Я глянула. И только тут поняла, что изогнулась и скрючилась Эмма Петровна под тяжестью семи (!) сумок, котомок, чемоданов. Баулы были в обеих руках, на каждом плече болталось по спортивной сумке, на ее шее висела объемная вязанная крючком котомка, на локте колыхалался кожаный ридикюль, а вслед за ней, тарахтя колесами по асфальту, катился клетчатый кофр, привязанный к запястью атласным бантом.

— Зачем вы так нагрузились? — ахнула я, подбегая к Эмме, чтобы помочь.

— Фу-у, спасибо, — выдохнула она, сбрасывая с одного плеча туго набитую сумку. — Чуть не родила, пока тащила…

— На кой черт вам столько сумок? — опять заохала я, узрев еще и рюкзак за плечами.

— Как зачем? — удивилась Эмма. — Вещички положить. Я бы еще котомочку прихватила, да некуда, разве что в зубы…