— Нет, Костя действительно пришел обсудить со мной твои снимки.

— Так там что, проблемы какие-то?

— Можно и так сказать… Володя, у тебя злокачественная опухоль, в очень плохом месте. Неоперабельная. Таких операций никто не делает. Мне очень жаль.

— …Сколько у меня есть времени?

— Трудно сказать, Володя. Тут многое зависит от тебя. Общее правило таково: чем раньше подсядешь на болеутоляющие препараты, особенно морфий, тем раньше уйдешь. Пока всех дел не доделал, терпи. Боль замедляет развитие болезни. В худшем случае у тебя месяц, в лучшем — три.

— Да, веселые вы ребята… Костя, Любке ничего не говори, я сам все скажу.

— Володя, ты же знаешь: я не умею врать.

— Так никто тебя врать не заставляет, правдивый ты наш, скажешь ей — я сам все расскажу.

— Володя, так она подумает невесть что.

— Костя, ты сам понял, что сказал? Ты сначала придумай что-то похуже этого, а потом волнуйся о том, что она себе надумает. Отключи телефоны до вечера, и вопрос решится сам собой. Ладно, ребята, времени мало — дел много, побегу я.

— Володя, стой.

— Ну, чего тебе еще, Костя?

— Я знаю, ты любишь водить сам, но возьми себе шофера на это время. В любой момент возможны кратковременные обмороки.

— Гуд.

Вечером того же дня

— Я всегда знала, что ты обманщик, Володя. Опять ты меня обманул…

— О чем ты, Люба? Просто я не мог сразу тебе сказать, мне нужно было пару часов…

— Да я не о том, Володя, — я все поняла, когда и Костику, и тебе дозвониться не смогла. А может, и еще раньше. Утром, когда ты от боли скривился, игла холодная в сердце вошла — так и сидит, не выходит. Не о том я. Обещал ты мне, Володя, тридцать три года назад, что мы с тобой в один день умрем. Задурил голову бедной девочке, а слова не сдержал…

— Я верил, что так будет, Люба. Прости.

— «Прости» — это все, что ты скажешь, Волчонок, да? Ты помнишь, сколько было моей бабке, когда ее хоронили?