— Восемьдесят девять?

— Девяносто один, родной. А мне пятьдесят один. Делай что-то, Володя, так не пойдет. Ты помрешь себе, а мне сорок лет одной жить?

— Я буду делать, Люба, все будет хорошо, родная.

— Врешь ты все, Волчонок, ни хрена ты не сделаешь.

— Обними меня, маленькая, все будет хорошо, ты же знаешь, я придумаю что-нибудь…

— Это ты, конечно, придумаешь — тут у тебя фантазия богатая… Ладно, с дохлого волка хоть шерсти клок… Иди ко мне, Волчонок. Пока еще ты живой.

Когда в следующий раз мои глаза открылись, в комнате царил полумрак. Прямо надо мной, на расстоянии вытянутой руки, был неровный, побеленный известью глиняный потолок, слева от меня — такая же стена, справа — знакомые с детства очертания. «Я лежу на лежанке большой деревенской печи — почему? Однако странные фантазии у этих медиков», — мелькнула мысль и пропала — ее заменило ощущение, что со мной что-то не так, как всегда. Ничего не болело. Ощущение тела еще полностью не восстановилось, и присутствовала характерная после выхода из обморока «морская болезнь», когда тебе кажется, что тебя качает, и тело еще не «свое». Вместе с тем не было того ощущения всепроницающей боли, с которым приходил в сознание на протяжении последних недель. Боль, не оставлявшая меня даже в те непродолжительные периоды, когда ассистенты Петра Николаевича давали моему телу день-два отдыха, чтобы восстановить «яркость ощущений». Дрожа и не веря в то, что случилось, поднял к глазам правую руку и долго ее рассматривал. Я тупо глядел на свою руку, которая была не моей, поворачивая ее то одной, то другой стороной. Почему-то хотелось плакать, в душе было пусто и горько…

Глава 2

О МЕТОДЕ ИНДУКЦИИ В РУКАХ МЕДИКА

ДЛЯ ЛЮБИТЕЛЕЙ ФИЛОСОФИИ

— Володька, привет!