Естественным образом мысли его перетекли к восхитительным фруктовым завтракам, приготовлявшимся не менее умелой Ириной, ее мясным и рыбным обедам. "Стифадо из кролика! А утка с зеленым перцем, мечта гурмана? Куропачья печень в раковом соусе!.. — вертелись в голове названия блюд. — Отчего я покинул ее, зачем оседлал безумного дракона, вознесшего меня в небеса?" Так терзал себя Пайк воспоминаниями, едва не рыдая от тоски и безысходности. Никогда больше не встретит он Ирину, ставшую за последние недели такой родной и необходимой, никогда не обнимет и не поцелует ее в теплые, с привкусом мяты губы.

Страшным усилием воли запретив себе посыпать солью сердечные раны, Пайк вздремнул, несколько раз просыпаясь от возгласов стражи, и таким образом скоротал ночь. Утро вместо избавления принесло ему новую порцию похлебки, которую пришлось заталкивать себе в глотку едва ли не руками, настолько неудачно и без души ее сварили. Охранник соизволил забрать ворох чисто вылизанных плошек, скопившихся у Пайка, но проигнорировал попытки узника вступить с ним в беседу. Ближе к полудню, согласно биологическим часам Пайка, засов лязгнул снова, но на этот раз за дверью оказалось трое солдат, которые знаками приказали ему выходить из камеры. Пайк обрадовался, что ему не предлагают ненавистную баланду, и поспешил покинуть помещение. На выходе его вновь связали, кажется, той же самой въедливой веревкой.

Как водится, пару минут после выхода из подземелий он только жмурился, тщетно пытаясь разглядеть хоть какие-нибудь детали окружающей реальности, но видел лишь темное пятно спины идущего впереди конвоира. Промелькнули стены величественного строения, опознанного Пайком накануне как дворец, и органы зрения пленника получили передышку — благостный полумрак начинался сразу за массивной деревянной дверью, покрытой причудливой резьбой.