— Что ты наделал? — тысяцкий схватил Аль-Хазреда за грязный отворот халата.

— Спас ваши жизни и отомстил врагу, — ответил Аль-Хазред, явно гордясь содеянным.

— Убери это, — с удивительной для себя мольбой в голосе попросил тысяцкий.

— Оно не уйдет, — тоном учителя, втолковывающего несмышленышу элементарные вещи, сказал араб. — Оно пришло за кровью и должно ее получить. Только солнце прогонит это прочь, к озеру Хали, что под Черной Звездой.

Тысяцкий понял, что убийство продлится всю ночь до восхода солнца, и содрогнулся.

В это время раздался скрежет засова, и в воротах открылась калитка. В сопровождении гридней, несущих факелы, из ворот величаво вышел князь Давыд Ростиславич Смоленский, тот самый, что не пустил Лазаря внутрь крепости.

Князь был красив без изъяна: высок, могуч, хорош собой. Пластинчатый доспех ладно облегал его мускулистый торс, красные княжеские сапоги подчеркивали длину и стройность ног.

Князь был любопытен. Давыд Смоленский хотел знать, что происходит и чьи войска там, в тумане, расправляются с презренным Кобяком. И еще князь желал знать, есть ли среди победителей его люди. Тысяцкий Лазарь за ответом в харман не полез, благо карманов на кольчуге не 1редусмотрено. Он сказал, что думает о тех, кто юбит отсиживаться за крепостными стенами в азгар сражения, кто хочет загребать жар чужими руками, и о тех, кого дурость или гордость гонит на убой в туман-людоед.

Услышав о людоедах, князь Давыд изменился в лице, пообещал молиться за всех и убрался обратно под защиту крепостных стен. Вслед за ним пропустили только факельщиков, перед носом остальных калитку без лишних слов захлопнули, и снова загремел засов.

Туман свирепствовал в лагере Кобяка уже полночи. Живых лукоморцев оставалось все меньше. В основном это были те, кто догадался забраться повыше от земли — на повозки, крепления юрт.