Во всяком случае, посреди такой бури, когда пыль режет глаза и забивает уши, вы теряете ориентацию и забываете, какой сейчас день или год, и гадаете, не случится ли с вами что-нибудь страшное, а может, оно не так уж и страшно, но оно случается, оно уже происходит с вами.

Вот такая огромная буря ревела вокруг, и, когда она налетела, я ехал по дороге на своем мотоцикле. Мне пришлось остановиться, поскольку я решительно ничего не видел. Я стоял вот так, и солнце садилось в тучи пыли под завывание ветра, и мне впервые было страшно. Я даже не знал, отчего мне было страшно, но я долго стоял и ждал рядом со своим мотоциклом, и наконец, когда ветер вдруг как-то разом улегся, на восточном горизонте показался какой-то старый драндулет, который медленно-медленно тащился по Дороге 66; это был открытый автомобиль, заднее сиденье которого было завалено тюками, сбоку примостился пузырь с водой, из радиатора валил дым, а ветровое стекло было покрыто таким слоем пыли, что человеку за рулем приходилось вести машину почти стоя, чтобы видеть поверх стекла дорогу.

Еле переваливаясь, машина поравнялась со мной, и тут у нее как будто кончился бензин. Человек за рулем посмотрел на меня, а я на него. Он был, даже сидя, высокого роста, лицо худое и руки на руле худые. На голове у него была мятая шляпа, а на лице трехдневная щетина. Глаза его смотрели так, словно он вечно скитался среди ночной бури.

Он ждал, что я заговорю первым.

Я подошел и, не найдя ничего другого, спросил:

— Вы заблудились?

Он посмотрел на меня своими спокойными серыми глазами. Его лицо не шевельнулось, двигались лишь дубы:

— Нет, пока нет. Это «Даст Боул»?