— Очень приятно, — сказал я и вспотел от смущения.

— Фамилия, имя?

— Алексей Гольцов.

— Поздновато явились, Гольцов. Ну, да ладно. В каком классе учитесь?… Так, в восьмом. А два года сидели в котором? В шестом? Говорите яснее. В шестом.

Он сделал пометку на лежащем перед ним листе бумаги.

— По какой причине сидели?

Вопрос был совсем милицейский.

Я замялся. Сказать „неспособный к учению” — сам себе навредишь. „Учителя заедались” — тоже плохо. „Не хотел учиться” — хуже того.

Я подумал и ляпнул:

— Болел.

Иванов склонил голову к плечу и забавно, нижним веком, прищурился:

— Вот как? Чем?

Разговор принимал неприятный оборот.

В голове у меня замельтешило: „Энцефалитом? Эхинококком?”

— Гипертонией.

Лицо у парня стало совсем хитренькое.

— Ничего, — сказал он, — от гипертонии вылечим. В питании переборчивы?

Я не понял вопрос.

— Чем предпочитаете питаться? — пояснил Иванов. — Для нас это важно, школа на автономном снабжении.

— Картошку жареную люблю, кашу гречневую…

— А мясо, рыбу, птицу, дичь боровую? Фазанов, куропаток, куриную печенку в чесночном соусе?

Я засмеялся, думая, что он шутит.

Но парень не шутил: напротив, он даже обиделся.

— Гы-ы, — передразнил он. — А что, собственно, гы-ы? Что вы этим хотите сказать?

— Рыбу люблю, — несколько растерявшись, сказал я. — Селедку тихоокеанскую…

— С картошечкой? — серьезно уточнил Иванов.

Я кивнул.

— Так, с этим всё ясно, — проговорил парень и снова что-то черкнул на своей бумаге. — Деретесь часто? Вообще безобразия любите? Стёкла бить из рогатки, гнёзда разорять, по чужим садам шарить, почтовые ящики поджигать?