Космика собиралась ложиться спать. Она уже разделась и сидела на стуле, болтая ножками, дожидаясь, когда Евгения Всеволодовна приготовит ей постель.

— Б'уш, — (так Космика сокращенно называла бабушку), — а у меня всегда такое брюхо будет?

И Космика похлопала ладошками по голому животику.

— Какое брюхо?

— Ну живот, видишь, какой толстый. Никакой фигуры нет.

— Какую еще тебе нужно фигуру?

— Вот такую… — Космика показала в воздухе руками. — Как у нашей хореографички. Чтобы — красивая. Я хочу нравиться.

— Ты мне и такая нравишься.

— Ты — это не считается. Я хочу всем нравиться. Чтобы за мной ухаживали.

Евгения Всеволодовна искоса взглянула на Космику.

— Знаешь, посмотри-ка там, который час.

Космика слезла со стула.

— И смотреть нечего, — сказала она. — Сейчас ложусь.

Она забралась под одеяло и закинула руки за голову. Некоторое время разглядывала потолок, потом зевнула.

— Б'уш, ты мне опять гипнопедию на ночь включишь?

— А что?

— А не хочется. Надоела мне твоя гипнопедия.

— Должна же ты знать иностранные языки. Французский ты выучила.

Теперь нужно учить английский.

— Не интересно во сне учить. Вот ложусь спать и не знаю, как по-английски стол или дверь. А утром просыпаюсь и уже знаю: «тейбл» или там «доо». Скучно.

Она повернулась на бок и положила под щеку ладошку.

— Ладно уж, я сейчас засну, только ты сразу не включай. Может быть, я сон какой-нибудь интересный успею посмотреть.

В оранжерее горел свет. Алешкин оставил ТУБа возле двери, а сам спустился вниз. На него пахнуло влажным теплым воздухом. Автощетки высунулись из-под ступенек и быстро обмели ему ботинки — Евгения Всеволодовна боялась не пыли, а посторонней цветочной пыльцы, которую случайно могут занести в теплицу на ногах.