И они отправляли пойманных на небеса — или куда уж там они их отправляли — посредством меча, топора, веревки и прочих подобных инструментов, использовать которые подсказывала им их воспаленная смекалка. И смотрел их вождь на то, что они делали, и видел он, что это хорошо.

— Идите за мною, — говорил он, — и я сделаю вас жнецами человеков.

Тогда они вопили еще громче и охотней. Они резали человеков, подобно тому как жнецы в поле жнут колосья. Они жгли поля и виноградники. Они рубили оливковые деревья.

— Уже лежит секира при корне дерев! — кричали они. — Так всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь!

Но в огонь бросали отнюдь не только деревья. Туда же были отправлены многие богачи, и жены их, и любовницы их, и дети их — как законнорожденные, так и прочие.

— Блажен, — пели горцы, — кто возьмет и разобьет младенцев ваших о камень. — И если мерить именно этой меркой, то многие горцы и впрямь были блаженны донельзя.

Они подошли к городу, расположенному в чистом поле. Ворота, конечно же, были закрыты. Стены города были в пять или шесть раз выше роста человека. С этих стен защитники города наблюдали за разношерствной оравой плохо вооруженных людей, сдуру вообразивших, что они способны тягаться с воинами величайшей державы в мире. Некоторые из защитников смеялись. Да почему бы и нет? Стены города были не только высоки, но и широки. А у горцев даже не было осадной башни. Ну да, осадные башни бывают только у цивилизованных армий — а не у этих заросших, немытых и обрезанных варваров.

Вождь повстанцев — или же Сын Божий, как называли его в своем безумии и заносчивости некоторые из его приверженцев — обратился к защитникам:

— Не судите, да не судимы будете.

Впрочем, мало кто из них его понял. Он говорил только на гортанном местном наречии, а цивилизованные языки — языки Запада — были ему неведомы. И если он не мог говорить по-человечески, то какова же была цена его словам? Даже те немногие, кто мог понять этот бесполезный жаргон, лишь рассмеялись в ответ.