- Как себя здесь чувствовать можно? - вздохнул он. - Вино по талонам, на все разрешения необходимы. Хламиды и хитоны раз в год выдают. - Он снова вздохнул и признался: - Очень я, брат, по Марии скучаю...

- Поцелуй тебе передавала, - сообщил Иуда, помялся немного и спросил: На меня не сердишься?

Сын Божий печально усмехнулся.

- А чего мне на тебя сердиться? Сам ведь не раз говорил: не судите и не судимы будете. Да и не ты все это затеял, понимаю, что по нужде поступал.

- Спасибо, - со слезою в глазах поблагодарил Иуда. - А то у меня на душе почти две тысячи лет паршиво было. Веришь, глаз из котла показывать не хотел.

- А говорили, что ты в центре Коцита в пасти у самого Сатаны...

- Кто говорил-то?

- Да Данте, который, значит, Алигьери.

- Ну, значит, приврал. Ты же знаешь, темнейший князь мухи не обидит. Да и брезгливый он. Разве такой станет что-то в пасти держать? Он тебе привет передавал. Догадываешься, о чем речь?

Сын Божий многозначительно прикрыл глаза.

- Все-таки решился?

- Потом расскажу. - Иуда придвинул к собеседнику дорожную сумку с наклейками Чистилища. - Хлебушка тебе передал.

Сын Божий сел, достал из сумки батон белого хлеба, разломил его и обнаружил в хлебе бутылку, обернутую пергаментом. Пергамент он торопливо спрятал за пазуху, бутылку положил за себя.

- Наших позвать надо, - сказал он.

- Петра не зови, - опасливо сказал Иуда. - Злой он. Тогда в саду никто и опомниться не успел, а он ухо рабу первосвященника Малха отрубил. И меня он не любит. Все знает, а не любит. И ненадежен он, Изя. Помнишь, как трижды за ночь от тебя отрекся?

Иуда вздохнул.

- Эх, доля! Я сделал все, как сказано было, а меня за то в Ад и клеймо предателя на все времена, он, гаденыш, трижды за ночь отрекся, а ему - ключи от райских врат. Где справедливость, равви?

- Так задумано было, - сказал Сын Божий. - И ты Петра не замай. Я ему верю. Он только с виду колеблющийся, а в душе ведь истинный камень!